Category: животные

РЕПЛИКОН

Фантастические твари, и как с ними обитать



Кочевники считают их волшебными зверями, повелителями родников в пустыне. Зоологи - далекими эволюционными потомками обычных сухопутных черепах. И тем и другим крайне редко доводится увидеть этих животных вблизи.

Бирэльрэни странствуют от оазиса к оазису, безошибочно чуя воду с огромного расстояния - или, как считают некоторые, сами призывают родники из-под земли. Там, где песок особенно вязок, они опускаются на колени и без труда ползут почти с той же скоростью, с какой ходят на прямых ногах по твердой земле. Легкий видоизмененный панцирь, равно как и роговые наросты на голове и лапах, содержит множество полостей между слоями. Благодаря этому он служит больше для термоизоляции и защиты от пересыхания, чем для защиты от хищников. Бирэльрэни без труда передвигаются по дневной жаре, а вот ночью останавливаются и, опустившись на песок, не трогаются с места до возвращения света и тепла. В ночной темноте они, всегда странствующие поодиночке, перекликаются звуками, похожими свист ветра в скалах - возможно, друг с другом, возможно - с подземными потоками, ищущими выход из-под песка.

Добравшись до очередного оазиса, бирэльрэни останавливаются набраться сил перед следующим переходом. Если есть возможность, они забираются в воду, делая по глотку в каждом промежутке между вдохом и выдохом. А спустя некоторое время - иногда две недели, иногда месяц - приходит пора уходить. Еще никому не удавалось предсказать направление их странствий и узнать, чем они руководствуются, выбирая путь. У кочевников встретить бирэльрэни в дороге и пройти по его следам до источника, возможно - нового и еще неразведанного, считается большой удачей, а причинить вред “поющему колодцам”, или даже просто потревожить его - крайне дурной приметой. Впрочем, и то, и другое случается редко - бирэльрэни ходят своими дорогами и редко пользуются одной и той же дважды...



П.С. на правах рекламы:
Фигурки таки продаются.
75мм высоты, электроформированая медь, цена - 250 шекелей для чужих, договорная - для своих.
РЕПЛИКОН

Клан Хохлатого Дикобраза

Он не любил вылезать из норы днём.
Днём было слишком светло для его близоруких глаз-бусинок, которые лучше всего различали предметы безлунными ночами. Яркий свет размывал мир, и он то и дело наклонял голову вбок, прикрывая тенью высокого головного гребня то правый, то левый глаз.
Днём было слишком шумно, неумолкающие щебет и гомон непрерывно лились в его небольшие округлые уши, грозя заглушить какой-нибудь по-настоящему важный звук.
Днём порою поднималась пыль, попадавшая в его большие, широко расставленные ноздри и заставлявшая его сердито чихать.
Днём порою бывало слишком жарко, особенно для него - большого и важного, несущего на себе груз длинных полосатых иголок.
И вообще, днём он любил дремать в своём тесноватом и тёмном, но таком уютном логове, вдыхая сквозь дрёму запах прижавшейся к нему тёплым боком подруги. Вот когда стемнеет - настанет время для степенного обхода окрестностей, для поиска вкусных стеблей, кореньев и луковиц, для обновления пахучих меток-ориентиров, для частых, хоть и крайне осторожных любовных игрищ…
Он не любил вылезать из норы днём. Но высокие иногда просили это сделать. Просунув свою большую мягкую лапу в логово, высокий дотрагивался лишёнными когтей пальцами до его морды и делился с ним своим беспокойным любопытством: что там, снаружи? Вон там, вдоль ручья? А там, на вершине холма? А на широкой, усыпанной камнями тропе?
И он, фыркая и отряхиваясь, прерывал свою дневную дрёму и вылезал из норы, в светлый, шумный и пыльный мир. Неспешно семенил по хорошо знакомым холмам, стараясь держаться в тени скал и деревьев, выискивал съедобные растения (лениво, для порядка, зная, что по возвращении высокий накормит его до отвала куда более вкусными овощами - в самом деле, не гулять же ему, большому и важному, просто так, впустую!) и, оглядываясь, прислушиваясь и принюхиваясь, время от времени чувствуя где-то рядом присутствие высокого. Точнее - высоких. Он знал, что о дневных прогулках его просили разные высокие - самцы и самки, старые и молодые, по-разному звучащие и пахнущие. Он вообще повидал за свою жизнь много высоких. Большинство пахло слегка похоже на него самого и других близких ему зверей. Это были свои - те, кто не причинят вреда, а, возможно, даже угостят чем-то вкусным. Некоторые из них не только пахли похоже - они то и дело сами становились зверями, ещё более большими и важными чем он сам. Реже ему встречались другие высокие - с чужим запахом, иногда - странные на слух. Их следовало опасаться, как и любых больших зверей.
А вот пятерых высоких, умеющих просить, он без труда узнал бы по запаху и по голосу - трёх самцов и двух самок, никогда не становящихся зверями, но умеющих хотеть вместе с ним. То один, то другой из них будил его днём или незримо сопровождал в обычных ночных прогулках, подсказывая направление. Он был любопытен - и высокие напоминали ему об этом, любопытствуя вместе с ним. Он видел, слышал и чуял - и высокие видели, слышали и чуяли вместе с ним. Просящим высоким были особо интересны дела других высоких, особенно чужих - и зверь со временем привык высматривать длинные нескладные силуэты, больше похожие с первого взгляда на деревья, чем на зверей, и внимательно следить за ними, будучи готовым в любой момент броситься наутёк. Когда он находил их, любопытство высокого незримого спутника ощущалось сильнее, а к овощам, которые ему давали потом, добавлялись сладкие фрукты. И когда он с аппетитом чавкал яблоком или дыней, стоящий рядом высокий был доволен вместе с ним. Ради всего этого несомненно стоило вылезти из норы днём.
И сейчас, затаившись в кустах над тропой, он смотрел на идущую по тропе фигуру. Таился он не то, чтобы хорошо - длинные иглы при каждом шевелении шуршали, задевая низкорастущие ветки, частое неглубокое дыхание не давало возможности замереть неподвижно, а полосатый чёрно-белый окрас делал его хорошо различимым для внимательного глаза. А невнимательные глаза в этих местах были редкостью.
Шедший по тропе высокий замедлил шаги, поворачиваясь к нему странной, очень большой и круглой головой. От него пахло чужаком. А ещё - дымом и пылью. Медленно, всячески избегая резких движений, он потянулся куда-то к своему животу, после чего от него послышался очень знакомый звук - сухое, сыпучее шуршание, перемежаемое тихим металлическим звоном. Звук, который некоторые высокие издавали, чтобы привлечь его внимание… точнее, не его, а спутника. Стоило ему узнать звук, как узнавание передалось дальше - а затем незримое присутствие спутника многократно усилилось.
Потом высокий заговорил. Он не понимал слов, но почувствовал внимание своего спутника к ним.
- Ухрин? Ксэдри? Ллайх? Чочь? Шудди? Кто бы сейчас меня ни слышал, доброго вам дня. Прошу, передайте Чайву: Нэрврин вернулся. Повторяю: Нэрврин вернулся. Нам надо поговорить. Повторяю: мне надо поговорить с Чайвом. Я иду в Тямбру. Повторяю: Нэрврин идёт в Тямбру, говорить с вождем Чайвом Гремучим. Доброго вам дня.
Кончив говорить, высокий присел и начал возить передними лапами в дорожной пыли. Когда он выпрямился и зашагал прочь, на том месте остались странные затейливые следы и кусок чего-то, пахнущего полузнакомо, но очень соблазнительно.
Он чувствовал что незримый спутник не боится странного высокого и даже рад его приходу, однако сам предпочёл подождать, пока незнакомец исчезнет из виду, и только тогда вразвалочку спустился на тропу, подобрал оставленное лакомство и утащил в кусты, чтобы там сгрызть без помех. Тот, кто смотрел его глазами, успел разглядеть в пыли знаки, оставленные на случай, если слова не успели расслышать: следы ладоней, обведённых двойной чертой.
А незнакомый высокий, замерший невдалеке у ствола старой сосны так неподвижно, что стал для него невидимым, внимательно присмотревшись, убедился: послание передано тому, кому надо. На повёрнутой боком морде между ухом и глазом проступал едва заметный под шерстью рисунок из трёх концентрических кругов.


Действительный мастер ковена мэтр Нэрврин проводил взглядом удаляющегося в кусты зверя. Предупредить о своём прибытии было обычным жестом вежливости, но именно из подобных мелочей и состояла половина его работы в этих полудиких краях. Неписаному этикету кланов мэтр Нэрврин учился долгих тридцать восемь лет, обойдя в своих странствиях всё протяжённое приграничье Нового Запада и повидав всё многообразие его обитателей.
Узнать обычаи каждого клана - легко. Какой клан станет делать тайну из своих обычаев? Если горцы вообще согласились разговаривать с тобой, расспросить их не составит труда. А вот как научиться тем вещам, о которых жители пограничья не расскажут, потому что сами никогда о них не задумываются? Спроси у человека “Как ты ходишь?” или “Как ты дышишь?” - много ли полезного узнаешь из его ответа?
Мэтру Нэрврину приходилось учиться самому, наблюдая за жизнью кланов, перебирать заметки предшественников, внимательно слушать то, что горцы рассказывали друг о друге - многое куда виднее со стороны - и сопоставлять, сопоставлять...
По землям клана Ихневмонов Нэрврин крался бы до самого места назначения, аккуратно обходя дозоры - разбойные обитатели Тахинэйкских ущелий ценили чужую ловкость, и их уважения трудно было добиться иным путём. Вот только очень тонкой была та грань, за которой подобное уважение переходило в быстрый, яростный и смертоносный ответ на угрозу.
В землях клана Шакала мэтр время от времени оставлял бы на дороге не особо ценную но полезную в хозяйстве мелочёвку - находка всегда радовала жителей Экхипаса куда больше, чем подарок, полученный из рук в руки, и человек, не требующий вернуть ему пропажу, относительно легко добивался их дружбы. Нет, Шакалы были отнюдь не глупы, они отлично понимали, что находки “потеряны” отнюдь не случайно, но дела это не меняло.
По лощинам Тахгхя-мезу, принадлежавшим Вепрям, Нэрврин шёл бы, прижимаясь к обочине широкой тропы, всегда оставляя ее свободной для вспыльчивых хозяев тех мест. Но если предстояло с кем-то говорить, пусть даже спросить дорогу - следовало сперва преградить будущему собеседнику путь, обратиться к нему предельно хамским тоном, начиная беседу издали, и не стушеваться, услышав в ответ что-нибудь грозно-неприветливое. Возможно, придётся еще раз или два обменяться “любезностями” прежде чем поймёшь, что можно переходить к более основательному разговору, и упаси тебя все, в кого ты веришь, сделать хоть полшага вперёд, вызывая собеседника на переход от слов к драке, или полшага назад, сдавая позиции.
Ну, а в земли Бобров мэтр не пошёл бы без своей палатки даже летом. Человек, ночующий просто в спальном мешке у костра, казался домовитым жителям берегов Звенящего Озера легкомысленным и ненадёжным. Даже дойдя до одного из поселений, следовало поставить свою палатку по ту сторону подъёмного моста и только потом начинать разговор с тамошними жителями. Если они отнесутся к тебе просто вежливо, то пригласят в гости, накормят, напоят и уложат спать. Ну, а если отнесутся уважительно - то не станут приглашать к себе, а внесут в твою палатку подушки, хлеб и невероятно горький пьянящий напиток, сами став гостями под твоим кровом…
Мэтр Нэрврин улыбнулся своим мыслям. Звенящее Озеро с его островными селениями-крепостями, выглядящими снаружи бесформенными глыбами брёвен и камня, а изнутри - изящными резными шкатулками, было сейчас ой как далеко - в северо-восточной оконечности приграничья. Последние девятнадцать лет его работа проходила в предгорьях Кхен-Кхаю, а основная база была здесь, в землях клана Дикобраза, где вежливость требовала известить местных жителей о своём прибытии как можно раньше. Здесь спокойно относились к любым пришельцам, но внезапное появление было надёжным способом нажить себе неприятности - от укоризненных взглядов старых друзей до десятка-другого лишних дырок в теле.
Когда-то, лет полтораста-двести назад, кто-то попробовал объяснить старейшинам клана смысл слова “сюрприз”. Общую идею старейшины поняли, но сочли, что смысл у слова сугубо бранный.
Мэтр Нэрврин тоже не любил сюрпризов. Наверное, потому, что сюрпризы слишком уж сильно любили его самого, чтобы на такую горячую любовь можно было ответить взаимностью. Здесь, на землях клана Дикобраза, ему порою удавалось от них отдохнуть, пока очередной сюрприз, случившийся где-то там, далеко, не срывал его с места - или сами Дикобразы не сдавали мэтру сюрприз, свалившийся на них, руководствуясь принципом “дай вам боже, что нам не гоже”.
РЕПЛИКОН

(no subject)

Еще пара слов о зоошизе, в этот раз - конкретно израильской.
Есть у нас, знаете ли, такая милая организация “тну ле хайот лихйот”. Организация в достаточно большим и толстым лобби в кнессете, которая кроме милой и кавайной деятельности по пристройству котегов-собаченек в хорошие руки много всякого через оное большое и толстое пытается пропихнуть. Например - программу ОСВВ для бродячих собак, и вообще, легализацию свободного гуляния оных бродячих собак по городам и лесам. Они ведь ми-ми-ми!
Когда разразилась гражданская война в Сирии, через границу поперло всякое. В том числе - вечные спутники войн: стаи одичалых и брошенных собак. Израильский минсельхоз сперва выпустил обычную в таких случаях “команду бешенства” - карантинный приказ по которому бродячих собак близ границы следует отстреливать без отлова. Но прекраснодушные господа (и особо - дамы) “зоозащитники” подняли лютейшую вонь: как же можно собачек обижать?! И минсельхоз прогнулся, заменив отстрел на отлов.
В итоге 2017-ый и 2018-ый год вошли в израильскую историю как годы лютейших эпидемий бешенства, прямо корелирующих с близостью к сирийской границе, косивших дикую живность, домашнюю скотину, и ах да, домашних же собак. Егеря и инспектора носятся по Голанским Высотам, матерясь и стреляя по всему что движется чтобы погасить эпидемию. Дикой фауне израильского севера очень, очень хреново. Популяции левантийского волка, с огромным трудом восстановленной на Голанах и близ них каюк. Самим сирийским собаченькам тоже каюк - после отлова их по-любому ничего другое не ждало бы. Но главное сделано - прекраснодушные великовозрастные девочки-мальчики поспасали собаченек!
РЕПЛИКОН

Скандинавская плясовая

В этом году пурим и день поэзии совпали. Лехаим всем причастным!

В подгорных пещерах,сокрытых от света
Назвав себя “Бёльверк”, что значит “злодей”
Медвяный и терпкий напиток поэтов,
Владыка наш, Один, добыл для людей

Он многое помнил, он многое ведал,
Грядущее зрил сквозь века наперёд
И всё-таки Один забыл про медведей
Забыл он, как любят косматые мёд

Захочет певец о прекрасном поведать
От песни замрет в упоенье душа
Но тут же из леса сбегутся медведи
И спляшут на скальдовых нежных ушах

Я много их видел - и бурых и серых
Белее метели, чернее угля
Мне мёду отмерено полною мерой
И уши оттоптаны, уши болят

Пускай твоя песня отрада для слуха
Пускай твой талант удивил белый свет
Но если медведь не топтал твоё ухо
Напрасны старания - ты не поэт

Величие мести доступно немногим
Но сердце моё согревала мечта:
Зимою медведя поднять из берлоги
И яростно ухо ему оттоптать

Был труден мой путь сквозь года и невзгоды
Но ныне свершилось отмщенье моё
Несите нам кружки горячего меда
И спляшет вам скальд, и медведь вам споёт.
РЕПЛИКОН

(no subject)

“Если в 5 лет ты не был зоорадикалом - у тебя нет сердца. Если к 15и ты не стал зоореалистом - у тебя нет мозгов”.
Потому что романтическая наивность - это прекрасно. Это офигенно. Это трындец как мило, пока романтическая наивность и ее носитель не имеют влияния ни на чью жизнь. А когда такие-вот милые мальчики-девочки врываются в операционную и бьют морды хирургам вопя “не смейте резать людей этими ужасными ножами! Мы веруем в дружбомагию и всех излечим обнимашками!” - Тут уже не до умиления. Тут уже нужна пулеметная турель с соляными боеприпасами.
Если у человека в 5 лет есть сердце - ему жалко любое живое существо, которому плохо. Кошечку. Собачку. Боже упаси, если не жалко.
Если у человека есть сердце, ему ту кошечку-собачку жалко и в 15. И в 25. И в 125. Если у человека есть сердце, его по определению не радуют страдания и смерть живых существ. Их жалко. Их реально, без сарказма, всех жалко. Кошечек. Собачек. Лошадок. Коровок. Крыс, с их офигенным умищем и сложной социальностью. Красавцев-пальмовых долгоносиков. Вирусов эболы, трогательно защищающих своих основных носителей от посягательства хищников. Они ведь все прекрасны. Без сарказма.
Вот только к человеку к 15и годам, если у него есть мозги, после стадий отрицания, гнева, торга и депрессии приходит-таки осознание картины в целом. Понимание что все эти милые котики-крысики-вирусы в совокупности составляют механизм живой природы - сложный, по-своему красивый, но абсолютно безжалостный, работающий на ежедневном перемалывании миллиардов жизней. Да-да, в том числе - котиков-песиков, а еще чаще - котиками-песиками. До пятой стадии - полного принятия, человеку с сердцем дойти трудно, да и не стоит, наверное, но других конструкций живой природы на нашу планетку пока не завезли.
И дальше, человек с сердцем, если у него есть еще и мозги, учится разделять свое абсолютно благородное желание выхватить очередного бедолагу из-под колес живой, мать ее, природы, и “защиту природы”. И что бы он не выбрал, отдает себе отчет что именно сделал, и чем/кем при этом пожертвовал. Человек с сердцем и мозгами, прижимая к сердцу очередного подобранного на улице котика, мозгами понимает: “Я реализовал всего лишь свою собственную хотелку, потому что лично мне было душевно больно пройти мимо этого конкретного котика. Я беру ответственность на себя, и готов платить моральную цену и коровками, которых пустят на корм котику, и мышками-птичками, которых этот котик не особо быстро и безболезненно удушит, и блохами, которых с котика вытравлю, и другими котиками, которых можно было спасти заместо этого”.
Увы, отсутствие мозгов, вопреки заветам Уотсона, пока не лечат. Посему мир кишит людьми, свято уверенными что уличное кормление дворняг - “Защита природы”, верещат о “праве всего живого на жизнь” кормя мясным кормом котиков, и льют крокодиловы слезы над убиенными австралийскими кроликами.
Знаете, если когда-нибудь найдется гений, который сумеет перевернуть сами законы биосферы, превратив живую природу из конвеера взаимопожирания в лужайку дружбомагии, людям с сердцем но без мозгов найдется на этой лужайке экологическая ниша, где их можно будет держать не опасаясь трындеца с их стороны. А пока очень хочется взять в руки пулемет, а на себя - ответственность за переработку сотни-другой повышенно-социально-активных хомо-но-сапиенс на корм для котиков.
РЕПЛИКОН

Зоошиза, преступное прекраснодушие, и ковчег отплывающий по следам “Титаника”.

Нет, уважаемые, здесь не будет мата в адрес российского бешеного принтера, и его свежего креатива по охране животных от жестокого обращения. Насчет мата - см. Малый Петровский Загиб, насчет сути - см. “Капитан врунгель”, концепция охраны кашалотов от вымирания в изложении адмирала Кусаки, насчет подробностей - см. ну, например, сюда https://l.facebook.com/l.php?u=https%3A%2F%2Fvk.com%2Fwall-59019484_18467%3Ffbclid%3DIwAR1UUAQdEbUf8KB4WM7TIGxpuAtO9Nw9gJQMlUJRqAEMo-IRE6Rf0nOuTTo&h=AT2KoOxnPkcJiPPoVn6CTAI_EVPssi3oNViz9BUEfY1NhnFS7bfjJUifvD05hnVh7JbEuhqZPnUrCv6b6_2YvL0iQNaw8FZTmX76pi3fifKcwvwXViJMfH1G9nM4IGeZo5V9

Речь, собственно, даже не о дури российских и нероссийских властей. Речь о концепции “охраны” животных, которые бешеный принтер отксерил, завизировал, отлил в граните, и изготовился накрыть тем гранитом все, что не успеет отбежать подальше.

Понимаете, так называемые “защитники” животных (не путать с реальными защитниками, которые сейчас воют ранеными волками), от профессиональных кормильщиков дворняг, до борцов за отпущение пушных зверей с ферм в пампасы и всеобщее веганство, несут даже не ересь - они живут с сотней взаимоисключающих параграфов в голове, и пытаются навязать их миру. И горе миру, когда тот под них прогибается.

За что вообще идет борьба?

Формально - за две вещи, которые только в крайне недалеком мозгу могут слиться воедино:

А. За гуманное обращение с животными. 

В. За сохранение природы.

Collapse )
РЕПЛИКОН

Размышление о фантастических тварях…

Если подумать, есть интереснейшее место в ветке развития позвоночных: этап амфибий, где формируются две абсолютно разные стадии существования животного: личинка и имаго, каждая из которых приспособлена к самостоятельной жизни, и имеет кучу развитых органов, отсутствующих у второй формы.
На условно рептильной стадии этого уже нет. Детёныш рептилии - микроверсия взрослой особи, мало чем отличающаяся от неё чем либо кроме размеров. На стадии птиц/млекопитающих детёныш не самостоятелен, и почти всё его развитие с момента рождения движется в сторону формирования взрослой особи.
Для рептилий этот момент создает тупик развития: единственное доступное животному строение организма является компромиссом между строением, позволяющем выжить при размерах детёныша и при размерах взрослого, что сильно урезает возможности оптимизации оного строения.
Млекопитающие и птицы со своей стороны, платят за высокое развитие огромным количеством ресурсов, в одностороннем порядке уходящих на заботу о потомстве. Детёныш, если и даёт некую отдачу родительской особи (у высокосоциальных видов, где каждая особь вносит хоть какой-то вклад в выживание стаи), то только достигнув, хотя бы частично, стадии взросления, в урезанной форме выполняя функции взрослой особи.

И вот тут появляется та самая развилка в развитии. Предположим, некий класс позвоночных вместо “рептильной” унификации строения организма для всех возрастов, или млекопитающе-птичьей “покупки” развития в обмен на долгий период беспомощности детёнышей, идёт по пути развития различий между личинкой и имаго (возможно с добавлением ещё одной/двух/трёх промежуточных стадий).
Подобный класс позвоночных имеет следующие потенциальные преимущества:
1. Возможность заполнения нескольких экологических ниш одним видом.
2. Построение сложных симбиотических отношений внутри вида.
3. Сокращение траты ресурсов на потомство или получение родительской особью некого возврата тех ресурсов за счёт вышеупомянутых симбиотических отношений.
4. Более устойчивые связи контроля численности по пищевой цепочке между видами, вплоть до прямой паритетной зависимости двух видов друг от друга.
5. Возможности большего развития в сторону “ульев” с эффективным распределением функций между особями.

РЕПЛИКОН

Хроники оккультных войн 21го века

...В последнее время нам  подбрасывали относительно мирные, хоть и не очень по нашей части заказы. Последний был от канадских зоологов. Так мы познакомились с Чарли.

Как известно, Канада - страна, с точки зрения жителей которой, по улицам российских городов ТОЖЕ гуляют медведи. И Чарли в деле гуляния по улицам пожалуй был эталонным канадским медведем - его гоняли из городской черты чуть ли не еженедельно. Причем никогда нельзя было сказать наперед, из какой городской черты - после очередного вывоза вертолетом в лес, Чарли по полдня бродил кругами, размышляя о следующем пункте назначения, а потом по идеально прямому маршруту устремлялся к одному из трех ближайших к заповеднику городков,игнорируя не успевшие убраться с дороги фауну, флору, моторизованную технику и неровности рельефа. Чарли тянуло в город, к людям.

Collapse )
РЕПЛИКОН

(no subject)

Усё. Хватит коллекционировать всё, что поётся на мотив "Канцон дель марьячи". Хватит, я сказал. Изыди… Усё, усё, перестаю.
Собирать коллекцию помогали:
potanya, bisey, kachur_donald

Говорят, мы бяки-буки,
Как выносит нас земля?
Дайте что ли карты в руки
Погадать на короля
Завтра дальняя дорога
Выпадает королю.
У него деньжонок много,
А я денежки люблю!

Collapse )